Поиск
×
Поиск по сайту
Часть 50 из 69 В начало
Для доступа к библиотеке пройдите авторизацию
– Удивительно, как это ты смогла променять суровый, но целебный ландшафт и шведский стол на эту «дыру», – ухмыляюсь я, когда мы плывем в каноэ на противоположный берег пруда. В вечер пикника на пляже почти невозможно найти место, чтобы поставить машину, поэтому быстрее переправиться на каноэ, а потом дойти пешком. Мы взяли с собой чипсы, зефирки, красное вино и поеденное молью одеяло, чтобы сидеть на нем, когда песок станет холодным. Анна смеется. – Жестко ты. – Он оскорбил мое любимое место на земле. – Нельзя осуждать его за то, что он «не понял» пруд. Это я виновата. Забыла предупредить, что название «Бумажный дворец» – это ирония. – Дело не только в даче, – говорю я. – А в его мировоззрении в целом. Как будто везде должна быть сраная мексиканская плитка и блестящие гранитные столешницы. – Поэтому он мне и нравится. Он предсказуемый. Я всегда знаю, чего ожидать. – Я закатываю глаза. – Элла, у всех свои проблемы. С Джереми мне спокойно. В любом случае, не все могут безумно влюбиться в богатого харизматичного британского журналиста. Некоторым приходится довольствоваться скучноватыми, но накачанными калифорнийскими парнями. Не будь такой осуждающей свиньей. – Справедливо. Я никогда не проникнусь к Джереми. Не потому, что он, как говорит Анна, предсказуемый или по выражению мамы, «мещанин». А потому что он умаляет ее личность, и это выводит меня из себя. Какое-то время мы обе молчим, наши весла разбивают неподвижную, как стекло, поверхность пруда, каноэ бесшумно скользит по отражению розового неба. В камышах, словно статуя, застыла цапля, пропуская нас. – В котором часу завтра приезжает Питер? – нарушает тишину Анна. – Сразу после обеда. Хочет успеть до пробок. – Если он едет по Мерритт, пусть купит мне бубликов по дороге. Наше каноэ врезается в песок на противоположном берегу. Я выпрыгиваю на мелководье, стараясь не замочить края джинсов. Анна морщится, когда вылезает. – Не надо было мне сегодня утром ехать в город на велосипеде. Не дорога, а одна сплошная выбоина. Теперь вагина болит. – Фу, – смеюсь я. Мы вытаскиваем каноэ на берег, волочим через высокую траву, шурша металлом по мокрому песку, и прячем среди деревьев. – Я так давно никого здесь не видела, – вздыхает Анна, когда мы идем по красной глиняной дороге к пляжу. – Будет непривычно. – Это как ездить на велосипеде, только скучнее, – говорю я. – И не так больно. Анна смеется. – Если бы я еще не чувствовала себя такой толстой. – Она забирает волосы в хвост. – Я не в том настроении, чтобы терпеть оценивающие взгляды этих придурков. Анна уже много лет худая, как модель, но все еще воспринимает себя толстой девочкой. «Толстые ляжки как фантомная конечность, – утверждает Анна. – Ты все еще чувствуешь, как они трутся друг о друга, даже когда их нет уже много лет». – Анна, ты выглядишь сногсшибательно. А вот я провела зиму вместе с Питером, не выходя из дома и поедая печенье. Придется морить себя голодом до самой свадьбы. Мы идем по тропе гуськом, Анна – впереди, огибая заросли ядовитого плюща. Пятки ее шлепанцев поднимают маленькие облачка красной пыли. – Знаешь, что недооценивают? – говорит она. – Брюссельскую капусту. – И диетические крекеры. – Папины любимые. – Давно ты с ним говорила? – спрашиваю я. Сама я не общалась с ним с похорон бабушки. – Он мне звонит периодически, – отвечает Анна. – И мы ведем вымученный разговор, во время которого все, что мне хочется, это повесить трубку. Просто глупо. Это ты с ним всегда была близка, не я. – Уже нет. – Он звонит только потому, что его заставляет Мэри. Ей нравится рассказывать друзьям, какой он преданный муж и отец. Пытается получить членство в каком-то загородном клубе в Саутгемптоне. Из тех, куда не принимают евреев. – Ненавижу ее. – В любом случае, я сказала ему, что он должен позвонить тебе. Он же отец, бога ради. – Это последнее, чего мне хочется. Серьезно! Я рада, что он не звонит. Не нужно ждать, когда он меня разочарует в следующий раз. Мы стоим на вершине высокой дюны. Внизу, в ста метрах справа от нас, толпа тентов. Кто-то воткнул в песок китайские флажки – пестрые ветроуказатели. Костер уже разожжен, его пламя почти невидимо в вечерних лучах летнего солнца, небо над ним кажется масляным от жара. – Постскриптум. Я знаю, ты злишься, потому что считаешь меня совершенной тряпкой за то, что я его простила. Но мне просто слишком на него плевать, чтобы переживать из-за него. Если хочешь, я перестану с ним общаться, – говорит Анна. – Сначала я и правда хотела, но потом подумала, что уж лучше ты получай на Рождество лоферы и торчи на вышитом стуле в гостиной, попивая гоголь-моголь с этой злобной сукой. – Справедливо. – С Рождеством! – смеюсь я. – Вот тебе гранки из типографии. – И пакетик травки от меня! – пищит Анна, подражая Мэри. Мы сбегаем по крутому склону дюны к морю, крича на ветру в экстазе, быстрее, чем могут нести нас ноги. Внизу наш бег замедляет громкий хруст плоского песка. Анна падает на колени, победно воздевая руки в небо. – Вот по чему я скучала. – А я скучала по этому, – говорю я, падая на спину рядом с ней и делая снежного ангела на песке. Щеки Анны раскраснелись, ее волосы растрепались на ветру. – Ты выглядишь абсолютно потрясающе. – Не дай мне напиться и трахнуть какого-нибудь горячего красавчика в дюнах, – смеется Анна. – Думаю, тебе это не угрожает. Здесь будет одно старичье. – Ну, мало ли. Приподнявшись на локтях, я смотрю на море – на льющийся на него свет, белые барашки, вздымающиеся волны. Каждый раз, как я смотрю на океан, даже если уже видела его утром, меня охватывает ощущение чуда от его подавляющей мощи, голубизны. Это похоже на влюбленность. Ветер меняется, принося с собой запах морской воды и горящего плавника. Анна поднимается, отряхивает колени от песка. – Ну ладно. Пошли, натянем наш тент. – Я отказываюсь появляться на публике с человеком, который говорит «натянем наш тент», – заявляю я. – Звучит по-дурацки, согласна, – улыбается Анна, смеясь сама над собой. Я боготворю свою сестру. Первый человек, который попадается нам на глаза, когда мы идем по пляжу, это мать Джонаса. Она стоит чуть поодаль, спиной ко мне, но я узнаю ее поседевшие, нарочно не крашеные волосы, поношенные замшевые сандалии в руке и линию, которую она чертит на песке большим пальцем ноги. Должно быть, она чувствует вибрацию от наших шагов по песку, потому что поворачивается, как змея, и улыбается. Она разговаривает с девушкой, которую я никогда не видела, молоденькой – лет двадцати, хорошенькой, миниатюрной, с темными волосами, выбеленными на концах, с идеально ровным загаром, в шортах и укороченной майке. В пупке у нее торчит большой бриллиантовый гвоздик. – Искусственный бриллиант, – замечает Анна, когда мы приближаемся к ней. – Мы ее знаем? – Нет. – Привет, Анна, Элинор, – кивает мама Джонаса, поджимая губы. Я ей всегда не нравилась. – Не знала, что вы здесь. – Я старалась не ходить на пляж, – отвечаю я. – Летом здесь как на Кони-Айленде. – А я только вчера приехала, – говорит Анна. Мать Джонаса по-хозяйски приобнимает девушку, с которой разговаривала. – Это Джина. Анна протягивает руку, но Джина шагает вперед и заключает ее в объятия. – Я так рада наконец-то с вами встретиться, – улыбается она, обнимая меня следующей. Анна за ее спиной бросает на меня взгляд, полный притворного ужаса, что не остается незамеченным для матери Джонаса. – Я встретила в магазине вашу маму, – говорит она. – Слышала, вы планируете «зимнюю свадьбу», – последние два слова она произносит будто в кавычках, чтобы я обязательно заметила нотки презрения. – Да, – отвечаю я. – Мы подумываем о ледяных статуях и шоколадном фонтане. – Самое время. – В смысле? – спрашиваю я. – Давай признаем, мы все не становимся моложе. – У Эллы еще есть несколько недель до того, как она превратится в старую каргу тридцати лет, – лепечет Анна нежнейшим голосом. – Но мы приняли к сведению. Кто-нибудь из ваших мальчиков здесь?
book-ads2
Перейти к странице:
Подписывайся на Telegram канал. Будь вкурсе последних новинок!